Друзья, хотим поделиться с Вами статьёй про спектакль «Взлом Вселенной», большое спасибо автору — Петру Казарновскому

Понедельник, Январь 16, 2017

RENDEZ-VOUS НА БАЛУ СЛОВ
медитация

Если вдуматься, то слова «постановка», «поставить», применяемые к театральному искусству, содержат в себе установку на остановку, в определенном смысле мнимую: останавливается авторский замысел, находя себе временную заводь в воплощении адепта — театрального режиссера; вместе с тем авторский замысел получает иной разгон — в ветре сдуваемых со страниц букв: последние устраивают пляску, мешая смыслы в скоплении теней. Сквозь белую простыню можно угадать назначение жеста, когда у него не предполагается лица, так что смена масок — слабый отклик на изменчивость, граничащую с метаморфозой и выграниваемую неопределенностью.
Сквозь белые простыни совершается анархический налет на вселенную, и мне мало только намекающих теней. Будь я допущен к прямому свидетельству великого кощунства, меня бы это могло разочаровать: я поставлен (вот слово! — я участвую в постановке, и это вопреки моим ожиданиям: участвуют мои органы восприятия: я поставлен в условия многофасеточности взгляда–участия–присутствия) в условия воспринимать большее, чем могу воспринять, ведь даже поделенное на сектора, оно, это большее, оказывается отправной точкой для будущих недоумений. Недоумеваю и я, но мне помогает ирония, которую предлагает сам режиссер: быть только частичным свидетелем, не иметь возможности судить обо всем только по части усмотренного (иронией здесь я склонен называть то, что только режиссеру известна вся картина, и он эту целостность скрыл). И по теням, размахивающимся «между рычагов» внутри простынных коридоров (видимо, параллельных, но пересекающихся где-то в центре взламываемого?), едва ли определишь, сколь грандиозна, катастрофична или смехотворна вся шумная кутерьма, вершащаяся по велению Молодого Вождя. Простынями поделен зрительный зал, так что колонны рядов, по замыслу режиссера, становятся теми самыми рычагами — зрители становятся рычагами, искомыми еще Архимедом. Но эта разделенность расширившегося театрального пространства подсказана текстом Хлебникова: не видимая кому-либо из зрителей часть происходящего символически предполагает ту сторону, что скрыта черепом Вселенной: достичь ее, чтобы увидеть, — сделать прыжок: «Спрыгнем по ту сторону черепа / И начнем нашу работу». Этот прыжок предложено совершить зрителю: то — прыжок в деятельное умозрение, в умоделание!
Треск и темп кульминационных передвижений, балансирующих на тонкой грани между почти абстрактным неузнаванием и смешливым балаганом, — окружены тишиной и плавностью сна: сын (или дочь!) озабочен (-а) судьбой божьей коровки — народа; тихо плывут миролюбивые дикари. Собственно, вся небольшая постановка, устав которой — бережное следование слову Велимира, следование букве и духу будетлянина: дерзкий утопизм прорыва в космос соседствует здесь то с тягой к неподвижности истукана ирокезов, то с обстановкой детской спальни. Ребенок, вождь племени, вождь восстания кажутся ипостасями одного создания—сознания: не Вселенной ли, к которой они относятся то ли с нежной трепетностью, то ли с варварской грубостью — но везде по-детски доверчиво.
Сочетание вселенского размаха и уюта, пророческого клекота и лепета передано в спектакле с обескураживающей простотой и острой выверенностью: сохранить присущий тексту пьесы баланс между волшебным сновиденьем (не в духе ли Метерлинка?) и почти научным трактатом. Сама же смена картин (хотя и подсказана текстом пьесы) имеет сновидческую логику; кажется, зритель сам должен ощутить себя частицей мозга вселенной, почувствовать прикосновение то взламывающего орудия, то помавающих крылышек жука: «да» и «нет». А ведь это залог поэтической историософии ВХ («пружины троек … и двоек») — постоянство неустойчивого равновесия! Так и само действо балансирует: оно то ли сопровождает полностью воспроизводимый текст пьесы, аккомпанируя ему, то ли текст выступает звуковым орнаментом жестикуляции и движения. Конечно, последнее предположение категорически противоречит и режиссерским установкам В. Максимова: кажется, задачей его было именно взаимодействием звучащего слова и проделываемого жеста (последний тяготеет к архетипичности) остановить время, создать определенную больше-чем-атмосферу, больше-чем-состояние — воззвать к сознанию (?), умозрению (?), умоделанию (?) зрителя, чтобы пробудить дремлющий в каждом зрителе сон о Вселенной и божьей коровке — о далеком и малом.

Петр Казарновский

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий