Этот смутный объект философии

Я философию постиг …

И кто же он — этот Доктор? Доктор-маска, причем узнаваемая маска и, возможно, для каждого зрителя узнаваемая по-своему. Доктор Фаустус, или Доктор Дапертутто (что вряд ли, хотя … он ведь репетирует). Или доктор Франкенштейн, который вместо того, чтобы оживить Гомункулуса, расчленяет его… Этот персонаж постиг все. Кроме одного — где в человеке находится философский камень? Где в его теле душа?

И вот Доктор разбирает на части манекен в своем анатомическом театре. Репетирует. Поскольку потом ему предстоит расчленять живого человека. Разбирает он свой чудовищный конструктор, абсолютно пренебрегая своей женой. А это — молодая и страстная особа, для которой каждый его стон и каждый удар топора — нечто вроде сексуального там-тама, под ритм которого она живет. Как же хочется ей привлечь внимание мужа своим роскошным, телом и откровенными телодвижениями … А он, хотя и подыгрывает ей, больше всего хочет, чтобы она от него отвязалась. Ибо цель его велика есть. «Сколько можно мне мешать работать???!!!»

Но нет, не помогает «наглядное пособие», нет иного сердца у манекена кроме бутафорского. А значит — нужна жертва, и жертва найдется. Это – любовник докторской жены. Который столь жаждет обладать ею, что готов дать разрезать себя на кусочки – «а это уже верх нежной страсти»! И если жена Доктора – Коломбина, то любовник – Арлекин. Но только их два, (вернее – две), две ипостаси одной личности. А лицо у него – нарисованное. Эдакая карикатурная икона. И вот один из Арлекинов – часть плотская – совокупляется с предметом вожделений. А второй – часть философская – гибнет в анатомическом театре.

Жертва эта жестокая. Как же не вспомнить маркиза де Сада? Да, он вспоминается. И как только он вспоминается, как только зритель готовится (как было обещано в анонсе) почувствовать «трепет от отвращения», он внезапно понимает – все это условно. Человеку не больно, он не кричит. Человек без бьющей в нем страсти – тот же манекен. Человек без философского камня – та же кукла.

А что же Коломбина? Ей надо как-то дать выход своим плотским страстям, раз уж мужу на нее наплевать. И никакие философские беседы не могут погасить огня, потому что одна земная оболочка мучительно желает другую. Сцена совокупления, разумеется, вызывает наибольшее неудобство у зрителей. Коломбина соблазняет Арлекина совсем как гоголевская панночка-ведьма (сначала ставит на него одну ножку, потом другую). Две актрисы изображают примитивнейшие сексуальные развлечения слуг, (точнее- служанок), которые вместо того, чтобы убить господина, развлекаются, пока он спит. Женщины завидуют мужчинам – ведь у них «там» что-то есть. «Ну, это Зигмунд Фрейд. Я выражусь конкретней»… А конкретной уже становится сцена грехопадения Адама и Евы (прямо картина Кранаха, только дерева нет). И это акт иной – он в некотором роде философский. А вот измена ли это? Ведь Доктор-то спит! Может быть, ему это снится? И тогда дитя – это вовсе не плод его фантазийных  снов, это – плод того первого «танца любви» Коломбины и Доктора, который так его раздражал и отвлекал от работы. Именно поэтому он принимает ребенка без возражений. А может быть просто он врач? Акушер? Ну, тогда это – его работа, принимать детей. А может быть он Бог? Ведь он нарекает дитя именем «Хомо». Это Человек родился. Спаситель. Ведь не зря же зрителю предлагается хлебушек. Поешь, зритель, причастись. Ну, или разомни булочку, слепи маленького гомункулуса, почувствуй, как трудно быть Богом.

Так, и что все это было? А это был Театр. И мы в нем — актеры. Философского камня нет! И он есть. А познать самого себя невозможно. Можно назвать его и камнем преткновения. А он у каждого свой. Так что понимайте, дорогие зрители, как хотите и как можете. Как вам, короче, понравится.

Поклон. Овация. Занавес.

Анна Ульянова

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс